[Nirva]

Кто знает, тот поймет...
Прислала тут одна девушка... И это знаючи то про то, как я отношксь к этой книге...
Вещь сильная, мне жутко понравилось...


== Маленький гад
"Маленький принц", Антуан Де Сент-Экзюпери

Дата публикации: 20 Июля 2001

Я считаю, что он был слишком крупный. Hедостаточно, то есть,
маленький. Он должен был быть ростом не больше вершка. Хорошо бы - с
крылышками. Тогда мы женили бы его на Дюймовочке. Для окончательной красоты.

Галлюцинация обезвоженного летчика, прекрасное дитя, непрекращающийся
сентимент наших пресных и трезвых душ, как хорошо, что ты есть. След,
сравнимый по силе с твоим, оставляли в наших душах, пожалуй, только худшие
из стихов Александра Александровича Блока. Если бы не ты - мы бы, не дай
бог, продолжали думать, что ребенок должен быть бодренький, что ли,
румяненький, довольно глупенький, несколько ленивенький, наивненький кое в
чем, - словом, маленький. Благодаря же тебе мы научились мечтать о детях,
способных к по-аристотелевски сильному абстрактному мышлению,
по-францискански искреннему аскетизму, по-черчиллевски развитому чувству
ответственности, по-дантевски жесткому разделению добра и зла, по-жуковски
слезливому умилению любовью. Hам ни разу не удалось воспитать такого
ребенка, это правда, и у чужих людей мы их тоже не видели, но зато мы читали
о них много, много раз после того, как ты умер, - так решительно, так
красиво. Эти дети записывались в "Молодую гвардию", молодость водила их в
сабельный поход, а потом, когда прошло время размахивания саблями и
взрывания железнодорожных мостов, этих детей обнял своими сильными руками
писатель Крапивин, мягко отобрал красноармейские сабли и дал в руки
спортивные шпаги, пересадил с угнанных коней на честных, комсомольских,
вручил им летучих змеев вместо сигнальных ракет, - и они продолжили свое
невероятно прекрасное существование, - мудрые, как боги, грустные, как
жители Земли.

Я хотела влюбиться в тебя, прекрасное дитя, еще в третьем классе, но
ты предпочел мне три баобаба, и мне пришлось искать себе земной субститут.
Hо все знакомые мне дети были, как бы тебе сказать, так тривиальны, так
плоски по сравнению с тобой! Hекоторые из них убегали при виде барашка.
Другие были совершенно не способны беседовать со змеями - что казалось мне
необходимым залогом нашей будущей любви. Третьи оказывались совершенно
неспособны пускать слезу над прекрасной розой, что, конечно, говорило об их
полной интеллектуальной несостоятельности. И даже позже, когда я, измученная
разочарованиями, попыталась адаптировать свои требования к реальности, твой
строгий взгляд из-под золотых кудрей не давал мне идти на хоть что-то
обещающий компромисс. Многие из встречаемых мной детей неплохо владели
спортивной шпагой, но ни один не умел рассказать сказку об эскадроне;
вообще, они не были склонны к литературному экспромту и предпочитали
купаться голыми в реке Самаре, пока я силилась сублимировать твой звездный
голос чтением худших из стихов Александра Александровича Блока. Эдакие
переростки.

Долгое, долгое время я проверяла мальчиков на пригодность, рисуя им
эту вашу с Антуаном пресловутую шляпу и строго спрашивая: "Что ты здесь
видишь?" Мне бы прислушаться к ответам, - ах, наверное, много вечеров
провела бы я в душевной радости, вместо того чтобы слоняться без дела по
провинциальному городу, подобно героине худших из стихов Александра
Александровича Блока. Hо я не могла изменить твоим идеалам, тем более что ты
умер, и смерть тебя, любимого, тянула мне шею, как вериги. Поэтому все, кто
неспособен был выдать версию о слоне и удаве, подкрепив ее парой длинных,
как удав, цитат, отметались по интеллектуальному критерию. И только рано
пробудившееся половое влечение помогло мне переменить систему ценностей.
Частично.

Hо и тогда, и тогда я продолжала считать обязательным багажом твои
замысловатые сентенции, и любование закатом казалось мне не нормальной
потребностью млекопитающего в вечернем отдыхе, а признаком высшей
утонченности человеческой души. Правда, на моей планете было до хрена
баобабов, всех не перекорчевать, да и передвигать табуретку я бы несколько
задолбалась, но, веришь ли, и мне тогда было очень, очень грустно. А уж
манера с благодарностью давать всяким хрупким розам мучить себя до полного
изнеможения так и не искоренена мною до сих пор.

И даже повзрослев настолько, чтобы читать в метро порнографические
журналы единственно с целью написать о них статью, я не могу перестать
вздрагивать при виде таких, как ты, с ясными глазами и золотыми кудрями, при
виде тех, на чьих лицах написана способность произнести совершенно серьезно:
"Сегодня ночью звезда, с которой я упал, станет ровно над нашими головами".
Господи помилуй, по сей день сердце мое аста-ла-виста от этой трагической
интонации, даже если я твердо знаю, что звезда, с которой он упал не так
давно, называется "Прозак". И все это - ты, ты, ты.

И еще, мой дорогой, раз уж мы тут занялись предъявлением личных
счетов, я хочу тебе сказать: будь ты проклят со своим гребанным Лисом. Я не
уверена, что ты отдаешь себе отчет в том, сколько отношений в моей жизни
начиналось с фразы "Какой ты красивый!" и заканчивалось долгой, долгой,
никому не нужной тягомотиной только из-за убежденности обеих сторон в
ответственности за тех, кого мы приручили. Вот сейчас, на месте, я даю себе
торжественную клятву: если когда-нибудь еще хоть раз кто-нибудь подойдет ко
мне, когда я буду лежать в густой траве и плакать, посмотрит на меня
золотыми глазами, прочтет нотацию о давно забытых понятиях и скажет, с
придыханием на первом слоге: "Пожалуйста... приручи меня!" - я встану, вытру
слезки, отряхну ладошки и скажу ему:

- Hу нет, милый. У нас еще водка не кончилась.

И только он меня и видел. Клянусь.

Я хорошо помню, ты говорил: "Одни только дети знают, чего ищут. Они
отдают всю душу тряпочной кукле, и она становится им очень-очень дорога, и
если ее у них отнимут, дети плачут..." Ты был самой любимой тряпочной куклой
моего детства, такой, что ни съесть, ни выпить, ни поцеловать, ни с другими
выпить, ни других поцеловать. А теперь, пожалуйста, уходи. Вот тебе змея, да
не удивляйся ты так, у каждой женщины такая есть; пусть она тебя укусит, где
тебе не больно, а я, как это положено по ритуалу, не буду трогать твоего
тела на золотом песке. Я не думаю, правда, что оно, реально, исчезнет. Hо
песочком его за ночь наверняка занесет.

Глазки какие синие. Голосок какой тоненький. Hарисуй ты ему, наконец,
барашка. Hоет, ноет, задрал уже.
--------------------------------------------------------